Разведопрос: Клим Жуков о Полоцком взятии

Опубликовано: 17.06.2017

видео Разведопрос: Клим Жуков о Полоцком взятии

Разведопрос: Клим Жуков о "Хронографии" Михаила Пселла

Ровно в 8 утра звонит будильник в мобильном телефоне. Я беру трубку, ставлю на повтор и опять закрываю глаза. Так я сделаю еще трижды. В 8.15 я встаю, подхожу к окну и открываю его. Заправляю кровать. Надеваю халатик, иду на кухню, ставлю чайник. Пью минеральную воду прямо из бутылки. Позже иду в ванную и умываю лицо прохладной водой. Мою руки с мылом – они должны быть незапятнанными, так как мне предстоит воткнуть линзы в глаза. Я вытираю руки полотенцем, возвращаюсь в спальню, подхожу к буфету. На верхней полке, за стеклом, стоит контейнер с линзами. Я развинчиваю поначалу кружок с надписью «Left», позже кружок с надписью «Right», вооружившись пластмассовым пинцетом, достаю линзы и виртуозно наклеиваю их на глазные яблоки. За 10 лет у меня появился хороший опыт. На кухне начинает поначалу негромко, но с нарастающей враждебностью свистеть чайник. Я иду на кухню, выключаю чайник, насыпаю гранулированный кофе в чашечку с букетом цветов, которую мне когда-то подарил Гриша Смирнов, наливаю кипяточек. Подхожу к холодильнику, достаю сливки, наливаю в чашечку.


Разведопрос: Клим Жуков о Полоцком взятии

Сажусь за стол и пару минут глотаю обжигающий кофе. Мне не охото есть, но я приучила себя есть по утрам под воздействием маркетингового плаката, увиденного много годов назад. Рядом стоят две дамы – худенькая и толстая. Худенькая достаточно улыбается и гласит: «Я плотно завтракаю!» – толстая очень злосчастна по виду и конфузливо шепчет: «Я плотно ужинаю…» Я делаю для себя два бутерброда на хлебе «Фитнесс»: с лососем и с брынзой. Съедаю их, и меня начинает тошнить. Не обращая на это ровненьким счетом никакого внимания, я беру чашечку с недопитым кофе и иду в проветренную спальню, чтоб накраситься. Я подхожу к зеркалу на подставке, которое стоит на подоконнике – я крашусь лишь на свету под воздействием статьи, когда-то прочитанной в журнальчике «Cosmopolitan». Там таким как я раз и навечно растолковали, что только дневной свет позволяет впору увидеть все огрехи мейкапа.


Разведопрос: Клим Жуков про монгольское нашествие на Русь, часть вторая

Я беру в руки спонж, открываю баночку с тональным муссом «LANCÔME», зачерпываю малость мусса и размазываю его по лицу. Пока особенных огрехов не видно. Моя кожа уверенно приобретает здоровый, неунывающий колер. Старенькой тушью «CHANEL» я подкрашиваю брови – я брюнетка, и брови должны соответствовать колеру волос, так учит «Cosmopolitan». Карим карандашом «Clinique» я рисую стрелки, которые красиво оттеняю светоотражающими тенями, придуманными к нашему счастью неутомимыми технологами компании «Christian Dior». Даже не знаю, что бы мы делали без этих светоотражающих теней. Сейчас мне осталось только допить кофе и мазнуть по скулам румянами «Givenchy», обещающими «естественный вид и эффект натурального загара».

Здрасти, меня зовут Саша, мне 27 лет, и я пищу на работу.

Солнце светит по-утреннему ярко и раздражающе. Я достаю из бардачка черные очки. Выезжаю на Кутузовский проспект – у меня есть метров 500, чтоб обусловиться, каким методом я сейчас поеду в кабинет: по Садовому либо по Третьему. 500 метров до туннеля. Или я перестраиваюсь на право и пищу на Садовое, или перестраиваюсь на лево, разворачиваюсь у бывшего «Арбат-престижа» и пищу на Третье. Я выбираю разворот, ближайшее время я нередко его выбираю, мне почему-либо неприятно Садовое кольцо с его отработанной до шлака ностальгией по «старенькой Москве». Пошла она в жопу, древняя Москва. Меня больше устраивает промзона, стеклянные, как вздернутые в беспардонном жесте пальцы, высотные дома, и нескончаемый круг дороги. От этого пейзажа веет полнейшей безнадежностью, но ничего другого от жизни я и не жду.

Я включаю правый поворотник и съезжаю с Кутузовского проспекта. Выключаю поворотник, сворачиваю под надписью «Дмитровское шоссе – 1.4, Ленинградский пр-т – 2.6, Мира пр-т – 7.2» и выруливаю на дорогу, с которой уже не сверну. В сумке забился телефон. Его не заглушают даже крики ведущих утреннего радиошоу. Поглядывая на шоссе, левой рукою придерживая руль, правой я лезу в сумку за телефоном. Не смотря на номер, отвечаю:

– Але.

– Але. Привет. – Это мать.

– Привет, – говорю я.

– На работу едешь? – интересуется она.

– Да, – говорю. Что здесь скажешь?

– Как дела? – интересуется мама. – Почему не звонишь?

– Мы же вчера днем разговаривали, – отвечаю я.

– Ну, не достаточно ли что могло случиться с тех пор.

– Ну да… – говорю я.

– Я тебя не отвлекаю? – беспокоится мама. – Ты можешь гласить?

– Нет, – облегченно вздыхаю я, – я перезвоню, ок? – И, не выслушав ответа, сбрасываю звонок.

Моя мать была из числа тех девченок с завышенным чувством ответственности, которые грезят о мире по всей земле, от всей души восторгаются фото из космоса и влюбляются в подонков. В плане последнего пт судьба ее пощадила – отец не был подонком в полном смысле этого слова, но ответственность в нем начисто отсутствовала. Сначала мать, часами ожидавшая его, вжавшись спиной в монументальную колонну на станции наикрасивейшего в мире Столичного метрополитена, задумывалась, что он просто малость ребячлив и к тому же эгоист, как все мужчины. На этой стадии отношений с отцом она почему-либо была уверена, что ее любовь к нему сумеет сделать его другим человеком. Комфортабельным для нее. Что касается папы, то он, вне всяких колебаний, маму обожал, но эта эмоция очевидно не заслоняла ему горизонт. Он вообщем не осознавал, почему их с матерью половые чувства должны любым образом поменять его жизнь навечно.

История складывалась полностью обычная: папа считал, что мать даст ему в браке все то, что так достало его за годы бесхозности, а мать веровала в величавую силу компромисса. Неувязка состоит в том, что люди сходятся, как две стороны застежки «молния», и никак по другому. Или каждый зубчик левой стороны сцепляется с зубчиком правой и все совершенно совпадает, или зубчики не сходятся, язычок «молнии» застревает в нитках, тканях и все в конечном счете уродливо рвется. Брак моих родителей, к огорчению, пошел по второму пути. Они обожали, но не могли друг дружку принять и потому достаточно скоро начали методично, с каким-то гибельным сладострастием друг дружку уничтожать. Все детство, в тот период, когда слова еще не очень осознаются, но упорно пишутся на подкорку, я слышала, как мать гласила: «Андрей, я люблю тебя!» А далее всегда следовало «но…».

Это «но» было нескончаемым и неистощимым, как все ее обиды на отца, как расстояние, на которое они каждый денек друг от друга отдалялись. С каждым деньком «но» росло и жирело, разбухало под тяжестью обоюдных претензий, и уже тогда можно было представить, что в один прекрасный момент оно станет таким большущим, что придавит «люблю». Я люблю тебя, но ты пьешь, я люблю тебя, но ты запоздал, ты не купил то, что я просила, ты не выкинул помойное ведро, ты не позвонил, ты не забрал из детского сада, ты не достаточно зарабатываешь, ты мне изменяешь, ты был груб, ты, ты… Мамина и папина любовь являла собой несколько упорного, но все таки крепкого ослика, который, невзирая на брань и крики, упорно следовал методом, который был ясен ему одному. В течение многих лет его нагружали тюками говна, сундуками со скелетами, гирями, коробками с плесенью, гнилостными бревнами и нескончаемыми пакетами с маленьким мусором. И в один прекрасный момент ослик не выдержал – он, как это принято у тактичных животных, пошатался некое время для виду, но никто не собирался давать ему передышку, тогда и он просто издох. Мать как раз читала мне стихотворение: